«Человек живёт на семьдесят пять процентов исходя из своих фантазий, и только на двадцать пять — исходя из фактов; в этом его сила и его слабость.»
Эрих Мария Ремарк, «Чёрный обелиск»
На приём пришёл юноша в сопровождении отца. Отец — обаятельный интеллигентный человек, палеонтолог, специалист по черепахам. Признался: сын извёл его и жену своими требованиями и манипуляциями.
Отличник, редкая специальность и возвращение домой
Сын — парень неглупый, но с очень раздутым самомнением. Хорошо учился в школе, затем выбрал редкую специальность, которая преподавалась только в московской Школе экономики. В Москве пробыл недолго, вернулся в родительский дом, прикрываясь ковидными ограничениями.
Он всегда проявлял внимательность к своему здоровью. Обращался к разным специалистам, обследуя то одну, то другую сферу. Последнее время сфокусировался на психиатрии, выискивая у себя проявления патологии. Похоже, он следовал гиппократовскому постулату: «Мозг человека содержит в себе причину многих болезней», считая, что предъявление жалоб и собственной оценки состояния вполне достаточно для решения социальных вопросов в медицинской плоскости.
Офтальмолог, затемнение стекловидного тела и депрессия
Сейчас его беспокоила депрессия и чувство вины за то, что он «не следил за своим здоровьем». Он посетил офтальмолога, который нашёл у него «затемнение стекловидного тела». Это обстоятельство послужило причиной его треволнений и дерготни родных.
Он сообщил родителям, что врач обвинил его в том, что он не контролировал состояние зрения и из-за этого может ослепнуть. Из-за этого он якобы упал духом и у него появились симптомы депрессии. Как это произошло, толком пояснить не мог, уходя в пространные рассуждения, включающие элементы гигиены, эзотерические построения и размытые медицинские теории, почерпнутые из передач или интернета.
Причина расстройства его не очень волновала. Он был сфокусирован на проявлениях психической патологии, которые, по его мнению, мешали ему жить. В своих предъявлениях он давал волю фантазии, оперируя медицинской терминологией и готовыми диагнозами.
ПНД, афобазол и переход к частникам
Придя в районный ПНД, он не нашёл там должного понимания. Врач не выявил психических нарушений, требующих вмешательства, посоветовал принимать при волнениях афобазол и обратиться к психологу. Это его озадачило. Решив, что государственная служба заформализована и не способна оценить его состояние, он стал обращаться к частникам.
Дальнейший путь привёл его в наш центр, где он надеялся получить подтверждение своим представлениям о здоровье. Отвечал уверенно. Было видно — он проникся своим вопросом и не желал сходить с намеченного курса.
Скрытая причина: армия
Основываясь на опыте, я предположил скрытую причину. Наиболее часто у молодых людей его возраста речь шла о нежелании служить в армии, которое они пытались решить через медицинский диагноз.
Я поинтересовался:
— Как у вас обстоят дела со службой?
Он бодро заверил:
— Я не годен к службе в мирное время. На медкомиссии в 17 лет мне сказал об этом врач.
— Есть ли документы?
— А зачем? Вопрос и так ясен.
Он не хотел даже сомневаться в наличии у себя психических отклонений, с упоением ковыряясь в терминологии и примеряя её к себе.
Фромм и драма разрушения
Эрих Фромм, основатель фрейдомарксизма, писал:
«Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях, и если он не находит удовлетворения, то сам создаёт себе драму разрушения.»
Этот юноша создал себе драму. В ней были роли: пациент с редким психическим расстройством, несправедливо не понятый государственной медициной, требующий особого подхода. В реальности же он просто не хотел служить в армии.
Тактика: увести в область неопределённости
Решив последовать примеру самого пациента, я в общих выражениях принялся рассуждать о вопросах здоровья и психики, оперируя построениями: «с одной стороны… с другой стороны», «неоднозначность проблемы». Я попытался увести его в область когнитивно-поведенческой терапии и посоветовал привлечь к работе с психотерапевтом родителей.
Через некоторое время встретил отца юноши. Он посещал нашего психотерапевта.
— Как дела? — спросил я.
Ответ был сакраментальным:
— Надеюсь на лучшее.
Понятно, что надежда — единственное, что осталось в этой ситуации. Возможно, за исключением психотерапевтических сессий для родителей.
